Провиденс от Лавкрафта

Несколько месяцев назад я открыла для себя американского писателя первой трети ХХ века Говарда Лавкрафта. Особенно потряс мое воображение роман о Чарльзе Варде.

Лавкрафт был патриотом своего родного города в Новой Англии -Провиденса (одно название, вызывающее ассоциации с Божьим промыслом, чего стоит, не так ли?) и не смог променять его на Бруклин, куда пыталась утащить его супруга.
Герой романа Чарльз Вард в детстве открывает для себя родной город, и вместе с ним, затаив дыхание, наслаждаются описаниями автора и читатели:
“Чарльз Вард с детства был любителем старины, и ничто не могло побороть в нем влечения к освященным веками тихим улочкам родного города, к реликвиям прошлого, которыми был наполнен почтенного возраста дом его родителей на Проспект-Стрит, расположенный на самой вершине холма. С годами росло его преклонение перед всем, связанным с прошлым; так что история, генеалогия, изучение архитектуры, мебели и ремесел колониального периода вытеснили все другие его интересы.
…В этом доме он родился, и няня впервые выкатила его в колясочке из красивого классического портика кирпичного фасада с двойным рядом колонн… Во время этих прогулок маленький Вард, казалось, постиг колорит старого поселения времен колонизации…маленький Вард мог представить себе, как выглядели эти дома, когда улица была еще совсем молодой, — он словно видел красные каблуки и пудреные парики людей, идущих по каменной мостовой, сейчас почти совсем стертой.”

Всякие сомнения относительно благородной старины улочек города исчезают при чтении этих строк:“К западу вниз от этой улицы почти такой же отвесный склон, как и наверх, вел к старой Таун-Стрит, которую основатели города заложили вдоль берега реки в 1636 году.
Он счел гораздо менее рискованным продолжать свою прогулку вдоль Бенефит-Стрит, где за железной оградой прятался двор церкви Святого Иоанна, где в 1761 году находилось Управление Колониями, — и полуразвалившийся постоялый двор «Золотой мяч», где когда-то останавливался Вашингтон.
Внизу, на западе, он различал старое кирпичное здание школы, напротив которого, через дорогу, еще до революции висела старинная вывеска с изображением головы Шекспира на доме, где печаталась «Провиденс Газетт» и «Кантри Джорнал». Потом шла изысканная Первая Баптистская церковь постройки 1775 года, особую красоту которой придавали несравненная колокольня, созданная Гиббсом, георгианские кровли и купола.”

Особенно таинственным образом описаны доки города:
“Он забредал в доки, где, вплотную соприкасаясь бортами, еще стояли старые пароходы, Больше всего ему нравилось приходить сюда перед закатом, когда косые лучи солнца падают на здание городского рынка, на ветхие кровли на холме и стройные колокольни, окрашивая их золотом, придавая волшебную таинственность сонным верфям, где раньше бросали якорь купеческие корабли, приходившие в Провиденс со всего света. После долгого созерцания он ощущал, как кружится голова от щемящего чувства любви к этому прекрасному виду.”

Но венчает картину появление на читательском горизонте зловещего предка Чарльза Варда- Джозефа Карвена, сколотившего себе состояние во времена колониального периода:
“Чарльзу Варду сразу стало ясно, что он нашел до сих пор неизвестного прапрапрадеда. Дополнительный свет пролили важные документы из столь далеко расположенного от Провиденса города, как Нью-Йорк, где в музее Френсис-Таверн на Лонг-Айленде хранилась переписка колониального периода.
Джозеф Карвен, как сообщалось в легендах, передаваемых изустно и записанных в бумагах, найденных Вардом, был поразительным, загадочным и внушающим неясный ужас субъектом. Он бежал из Салема в Провиденс-всемирное пристанище всего необычного, свободного и протестующего — в начале великого избиения ведьм, опасаясь, что будет осужден из-за своей любви к одиночеству и странных химических или алхимических опытов.
Джозеф Карвен снаряжал корабли, приобрел верфи близ Майл-Энд-Ков, принимал участие в перестройке Большого Моста в 1713 году и церкви Конгрегации на холме.
Поговаривали о каких-то странных субстанциях, которые он привозил на своих кораблях из Лондона и с островов Вест-Индии или выписывал из Ньюпорта, Бостона и Нью-Йорка.
Однако самые зловещие слухи ходили о Джозефе Карвене возле доков, расположенных вдоль южной части Таун-Стрит.
…Тем временем состояние Карвена все росло и росло. Он фактически монопольно торговал селитрой, черным перцем, корицей и с легкостью превзошел другие торговые дома, за исключением дома Браунов, в импорте медной утвари, индиго, хлопка, шерсти, соли, такелажа, железа, бумаги и различных английских товаров. Договоры же с местными виноделами, коневодами и маслоделами из Нараган-сетта, а также с мастерами, отливающими свечи в Ньюпорте, превратили его водного из наиболее крупных экспортеров колонии. “


You may follow and like me

В поисках русского романа

Вчера я испытала своеобразный “культурный шок”, как называется передача на одном ток-радио, которое я упорно слушала в течение 15 лет, и от которого меня потом так же упорно стало “воротить” в следующие 5 лет.

Представьте себе ситуацию, что вам доверяют выбрать русский роман для совместного чтения.
Кажется, что это так здорово… Но я оказалась в тупике.
Крен в сторону “современной зарубежной литературы” не прошел для меня бесследно.

Я определенно не готова перечитать Войну и Мир и Мертвые души. Хотя раньше я балдела от того психологизма, которым насыщал свои фразы Лев Ниолаевич, а гоголевская проза для меня по-прежнему необычайно колоритна.

Когда-то я обожала “остросюжетного” Достоевского с этими его знаменитыми “вдруг”, но взваливать на себя сейчас такую ношу я бы не рискнула.

Я всегда хотела перечитать Хождение по мукам и почитать побольше глав Клима Самгина, но вчера открыла текст и обломалась.

Я не могу на полном серьезе читать Тургенева в то время, когда уже существует постмодернизм, и поэтому мы теперь анализируем уже не само предложение, а его образ, его тень, то, как именно этим предложением автор играется, и поэтому я уже не могу серьезно воспринимать старательные описания природы и довольно примитивные потоки сознания.

Капитанская дочка и Дубровский читаются отлично, но боже мой, насколько же они хрестоматийны в буквальном смысле – я не могу, опять-таки “на полном серьезе”, читать школьную программу пятого класса.

Пока что мне приглянулся только мой любимый Паустовский с “Далёкими годами” и вся надежда на Виктора нашего Олеговича… Хотя к ныне здравствующим писателям у меня (также как и у Орхана Памука) есть небольшие предубеждения, да к тому же он скорее не писатель, а публицист, по моему мнению.

You may follow and like me

Компрачикосы и нюрнбергское дитя

В школьные годы чудесные две темы настойчиво тревожили мой ум и потрясали воображение: компрачикосы и нюренбергское дитя.

Про первых я прочла у Виктора Гюго почти в самом начале романа “Человек, который смеется”.
«Компрачикосы обладали умением видоизменять наружность человека…Сделать навсегда маской собственное лицо человека – что может быть остроумнее этого? Компрачикосы подвергали обработке детей так, как китайцы обрабатывают дерево… Искусственная фабрикация уродов производилась по известным правилам. Это была целая наука. Представьте себе ортопедию наизнанку. Нормальный человеческий взор заменялся косоглазием. Гармония черт вытеснялась уродством… Из рук компрачикосов выходило странное существо, остановившееся в своем росте. Оно вызывало смех; оно заставляло призадуматься. У тех, кого предназначали для роли фигляра, весьма искусно выворачивали суставы; казалось, у этих существ нет костей. Из них делали гимнастов.»
После этого во всех словарях, которые попадали мне в руки, я первым делом искала статъю про компрачикосов… и, конечно, не находила ничего подобного.

Вторым взволновавшим меня вопросом оказалась опубликованная в старом номере “Науки и жизни» история так назыаемого “нюрнбергского дитя” – найденного на улице Нюрнберга в 1812 году загадочного шестнадцатилетнего подростка Каспара Гаузера с отставанием в развитии, который настолько взбудоражил общественность Европы и Америки, что им заинтересовался Людвиг Фейербах, про него написал стихотворение Поль Верлен, и по зрелом размышлении его сочли потомком королевского рода.
Статья заканчивалась риторическим вопросом типа – так кем же он был?, и по простоте душевной я решила в будущем доинтернетном еще водовороте информации обязательно отслеживать эту тему в поиске разгадки.

You may follow and like me

Сальвадор Дали: “В жизни каждого человека наступает момент, когда он понимает, что любит меня”.

Не так давно я вспомнила «неоклассическую метафизическую» атмосферу картин Дали, когда читала это место из «Щегла»:
«Я стоял перед зеркалом и глядел на отражавшуюся в нем комнату… Пространство в раме позади меня было не столько пространством в привычном понимании этого слова, сколько идеально выстроенной гармонией, более привольной, более реальной реальностью, окруженной глубочайшей тишиной, неподвластной звукам и речи, где все было ясным и неподвижным и в то же время, словно на перемотке, можно было увидеть и пролитое молоко, которое несется обратно в кувшинчик, и спрыгнувшего кота, который летит задом наперед и приземляется обратно на стол, — полустанок, где времени не существовало, или, если выражаться точнее, где оно существовало сразу во всех направлениях, где все истории, все движения приключаются одновременно.»
Мне привиделся тогда какой-то нарочито грамотно выписанный классический бездушный фон на грани потусторонности, наиболее знакомый зрителю именно по растиражированным в инете «картинам типа Дали» (кстати, Донна Тартт вообще населила мозги своего главного героя по имени Тео видениями из колекции мировой живописи, особенно во время его “глюков”).
Правда, потом оказалось, что этой самой, как ее называют, «метафизичностью» Дали вдохновился в 1920-ых годах, изучая работы итальянцев – к примеру, Де Кирико.

Вот что Дали говорил о себе:
“Dalí fue un hombre renacentista convertido al psicoanálisis.”- «Дали был человеком эпохи Возрождения, принявшим психоанализ».
Что касается психоанализа, то мне показалось поистине трогательным, когда порой Дали рисовал на картинах себя в виде маленького мальчика в матросском костюме.

А еще он говорил вот что:
“Aquellos que no quieren imitar nada, no producen nada.” «Те, кто не хочет ничему подражать, ничего не производят».
В дальнейшем в работах Дали так и остается этот выхолощенный фон и классические элементы типа греческих колонн и мраморных или гипсовых бюстов, но со временем к этому арсеналу добавляется также и многое другое -обтекаемые и растекающиеся формы, кубизм, распадающиеся атомы, носорожьи рога, изображения знаковых для него двусмысленных предметов, имевших символическое значение еще со времен средневековья, и так далее.

Как сам Дали, так порой и его близкие с удовольствием описывали его источники вдохновения, и поэтому мы знаем о них довольно подробно. Ему присылают в подарок рог носорога -отныне рог становится «элементарной частицей» в его картинах. На выставке он обращает внимание на диптихи -к нему приходит идея о стереоскопических картинах, дополняющих друг друга.
Словно губка, Дали впитывал старую и новую классику. Он был очень чуток к чужим продуктивным идеям. Его мозг работал отлично (вслед за самим Дали, назовем его гениальным), отбирая именно те идеи, которые будут смотреться особенно эффектно, если он воплотит их на своем холсте.
Дали жил в интересное время ХХ века, когда человечество открывало для себя психоанализ, кубизм, биоморфные формы (Ив Танги), сюрреализм (Andre Breton), атомное учение и так далее… А нынче современный человек при слове “сюрреализм” вспоминает прежде всего Сальвадора Дали.
“Я хочу воспринимать и понимать скрытые силы и законы вещей, чтобы они были в моем распоряжении.” “Все свои знания как науки, так и религии я включил в классическую традицию своих картин.”
Не гнушавшийся изложением теории, Дали с удовольствием объяснял смысл своих работ. Анализировал пришедшие к нему идеи и ассоциации и упивался тем, как виртуозно ему удалось облечь их в зримую художественную форму.
Creo que soy mejor escritor que pintor – “Я думаю, что я лучший писатель, чем художник”.

You may follow and like me

«Он как свои на теле носит» или Чувство собственной неполноценности как национальная черта

Предаюсь сейчас изысканнейшему удовольствию — перечитываю “Черную книгу” Орхана Памука.

Из Четвертой главы моей Саги “Невыносимое томление плоти”:

“В моей жизни случилось несколько книг, которые, будучи раз прочитаны, прочно переместились в мое сознание, получив таким образом своеобразную реинкарнацию. В дальнейшем рассуждения и сюжетные ходы из этих книг то и дело всплывали в моем мозгу. Порой мне хотелось освежить в памяти отдельные фрагменты книжных полотен, что могло вылиться в перечитывание произведения целиком.»

Орхан Памук — лауреат Нобелевской премии по литературе 2006 года. В 2007 году Памук окончательно переехал из своего любимого родного Стамбула в Нью- Йорк и сейчас читает курс лекций по истории мировой литературы и писательскому мастерству в Колумбийском университете.

Что мне сразу бросилось в глаза, так это свойственное и нашему брату постоянное иронически – критическое отношение автора к отечественной — в данном случае турецкой – жизни.

«если у ребенка, съевшего турецкую шоколадку, начала шелушиться кожа…»

«если радиоприемник испортился после первой же песни сладкоголосой Эмель Сайин, поскольку батарейка отечественного производства потекла и залила его угольно-черной жидкостью…»

«Впрочем, книги я в то время, как и полагается турку, читал не ради развлечения, а в стремлении узнать что-нибудь такое, что может пригодиться в будущем»

«В фильме имелась сцена поцелуя — самая обычная… да к тому же еще и урезанная нашей цензурой до четырех секунд.»

«наших кинозвезд, которых в какой-нибудь европейской стране не взяли бы и в проститутки, не то что в актрисы»

«Не рвите тетради!— орал историк визгливым голосом.— Я требую, чтобы у вас были отдельные листочки в папках! Тот, кто рвет тетради, портит народное добро! Вы не турки, вы безродные негодяи! Двойки поставлю!»

«Старик изобрел у себя в лаборатории новое лекарство. По этому случаю была организована пресс-конференция… общественность, взволнованная тем, что наш соотечественник в кои-то веки что-то изобрел…»

«Этот дом — типичный дом «мещанина», или «нашего простого человека». Старые кресла под чехлами из цветного ситца, занавески из синтетической ткани, эмалированные тарелки с орнаментом из бабочек, уродливый буфет и хранящийся в нем ликерный сервиз с сахарницей, выставляемый на стол только для гостей по праздникам, выцветший старый ковер… телевизор должен быть покрыт именно такой салфеткой ручной работы… капля варенья на коробке для шитья, приспособленной из коробки шоколадных конфет…»

Я постоянно натыкаюсь на описание ущербной антиутопической реальности совка, столь нам знакомой…

Семьдесят лет железного занавеса — это, конечно, дорогого стоит.
Понятно, что на момент перестройки быт наших соотечественников существенно отставал как по дизайну кухонной мебели, так и по ассортименту колбасы в супермаркете.
Но откуда все-таки в наших гражданах до сих пор, когда мир уже настолько унифицирован, такое неизбывное тотальное самоуничижение на тему «у нас все плохо, а там все хорошо»?

You may follow and like me